¶8 Мы говорим, что дух господина Массиса встревожен страхом; лучшее доказательство этого — возможно, то extraordinnaire и даже совершенно немыслимое отношение, которое он приписывает своим так называемым «восточным пропагандистам»: они будто бы animés свирепой ненавистью к Западу, и именно для того, чтобы повредить Западу, они стремились бы сообщить ему свои собственные доктрины, то есть сделать ему дар того, что они сами имеют наиболее драгоценного, того, что составляет в некотором роде самую субстанцию их духа!¹ Перед лицом всего того, что есть противоречивого в такой гипотезе, нельзя не испытать настоящего изумления: вся с трудом сооружённая thèse рушится мгновенно, и кажется, что автор этого даже не заметил, ибо мы не хотим предполагать, что он сознавал столь неправдоподобное и что он просто рассчитывал на малую clairvoyance своих читателей, чтобы заставить её принять. Не нужно размышлять очень долго и очень глубоко, чтобы понять, что если есть люди, которые так сильно ненавидят Запад, то первое, что они должны сделать, — это ревниво хранить свои доктрины для себя, и что все их усилия должны быть направлены на то, чтобы запретить доступ к ним западным людям;² впрочем, это упрёк, который иногда адресовали восточным людям, с большей видимостью основания.³ Истина, однако, совсем иная: подлинные представители традиционных доктрин не испытывают ненависти ни к кому, и их сдержанность имеет лишь одну причину: они считают совершенно бесполезным излагать некоторые истины тем, кто неспособен их понять;⁴ но они никогда не отказывались делиться ими с теми, какого бы происхождения они ни были, кто обладает требуемыми «квалификациями»;⁵ разве их вина, если среди последних очень мало западных людей?⁶ И, с другой стороны, если восточная масса в конце концов становится действительно враждебной по отношению к западным людям, после того как долго смотрела на них с безразличием, кто за это ответственен? Эта ли элита, которая, целиком преданная интеллектуальному созерцанию, держится решительно в стороне от внешнего волнения, или же скорее сами западные люди, которые сделали всё необходимое, чтобы сделать своё присутствие ненавистным и невыносимым?⁷ Достаточно поставить вопрос так, как он должен быть поставлен, чтобы всякий был способен ответить на него немедленно; и, даже допуская, что восточные люди, которые проявили до сих пор невероятное терпение, захотят наконец быть хозяевами у себя дома, кто же мог бы искренне думать обвинять их за это?⁸ Правда, когда вмешиваются некоторые страсти, одни и те же вещи могут, в зависимости от обстоятельств, оцениваться весьма по-разному, даже диаметрально противоположно: так, когда сопротивление иностранному вторжению является делом западного народа, оно называется «патриотизмом» и достойно всяческих похвал; когда оно является делом восточного народа, оно называется «фанатизмом» или «ксенофобией» и заслуживает уже только ненависти или презрения.⁹ Впрочем, не во имя ли «Права», «Свободы», «Справедливости» и «Цивилизации» европейцы притязают навязывать повсюду своё господство и запрещать всякому человеку жить и мыслить иначе, чем они сами живут и мыслят?¹⁰ Согласятся, что «морализм» действительно является вещью удивительной, если только не предпочитают заключить совсем просто, как и мы сами, что, за исключением тем более почётных исключений, чем они реже, на Западе едва ли осталось два сорта людей, оба довольно мало интересные: наивные, которые позволяют себя поймать на эти громкие слова и которые верят в свою «цивилизаторскую миссию», не сознавая того материалистического варварства, в которое они погружены, и ловкие, которые эксплуатируют это умонастроение для удовлетворения своих инстинктов насилия и алчности.¹¹ Во всяком случае, что несомненно, так это то, что восточные люди никому не угрожают и едва ли думают вторгаться на Запад тем или иным способом; они, в данный момент, имеют довольно много дел — защищаться от европейского угнетения, которое рискует достичь их даже в их духе; и по крайней мере любопытно видеть агрессоров, выдающих себя за жертвы.¹²