¶4 Поскольку мы заговорили о философии, мы укажем ещё, не входя во все детали, некоторые из следствий индивидуализма в этой области: первым из всех было, через отрицание интеллектуальной интуиции, поставить разум выше всего, сделать из этой чисто человеческой и относительной способности высшую часть интеллекта, или даже свести к нему весь интеллект целиком; это именно то, что составляет «рационализм», чьим истинным основателем был Декарт.¹ Это ограничение интеллекта было, впрочем, лишь первым шагом; сам разум не замедлил быть всё более и более низводим к роли, преимущественно практической, по мере того как приложения брали верх над науками, которые могли ещё иметь некоторый умозрительный характер; и уже сам Декарт был, в сущности, гораздо более озабочен этими практическими приложениями, чем чистой наукой.² Но это не всё: индивидуализм влечёт за собой неизбежно «натурализм», поскольку всё, что находится по ту сторону природы, находится тем самым вне досягаемости индивида как такового; «натурализм» или отрицание метафизики есть, впрочем, лишь одно и то же, и, как только интеллектуальная интуиция не признаётся, метафизика становится невозможной; но, в то время как некоторые упорствуют в построении какой-либо «псевдо-метафизики», другие признают эту невозможность более frankement; отсюда «релятивизм» во всех его формах, будь то «критицизм» Канта или «позитивизм» Огюста Конта; и, разум будучи сам всецело относительным и могущим прилагаться валидно лишь к области также относительной, истинно, что «релятивизм» есть единственный логический исход «рационализма».³ Этот последний, впрочем, должен был прийти тем самым к самоуничтожению: «природа» и «становление», как мы отметили выше, суть в действительности синонимы; «натурализм», последовательный с самим собой, может быть поэтому лишь одной из тех «философий становления», о которых мы уже говорили, и чей специфически современный тип есть «эволюционизм»; но именно этот последний должен был в конце концов обернуться против «рационализма», упрекая разум в неспособности адекватно прилагаться к тому, что есть лишь изменение и чистая множественность, ни замкнуть в своих понятиях неопределённую сложность чувственных вещей.⁴ Такова именно позиция, занятая той формой «эволюционизма», какова есть бергсоновский «интуитивизм», который, разумеется, не менее индивидуалистичен и антиметафизичен, чем «рационализм», и который, если он справедливо критикует последний, падает ещё ниже, взывая к способности собственно инфра-рациональной, к чувственной интуиции, впрочем довольно плохо определённой, и более или менее смешанной с воображением, инстинктом и чувством.⁵ Что весьма показательно, так это то, что здесь уже нет даже речи об «истине», но лишь о «реальности», сведённой исключительно к одному лишь чувственному порядку и мыслимой как нечто по существу движущееся и нестабильное; интеллект, при таких теориях, поистине редуцирован к своей низшей части, и сам разум более не допускается, кроме как в той мере, в какой он прилагается к оформлению материи для промышленных употреблений. После этого оставалось сделать лишь один шаг: тотальное отрицание интеллекта и знания, подстановка «полезности» на место «истины»; это и был «прагматизм», на который мы уже намекали выше; и здесь мы находимся уже даже не в чисто человеческом, как при «рационализме», мы находимся поистине в инфра-человеческом, с призывом к «подсознательному», который знаменует полное переворачивание всякой нормальной иерархии.⁶ Таков, в своих крупных чертах, ход, которому должна была фатально последовать и которому действительно последовала «профанная» философия, предоставленная самой себе и претендующая ограничить всякое знание своим собственным горизонтом; пока существовало высшее знание, ничего подобного не могло произойти, ибо философия была по крайней мере обязана уважать то, чего она не знала, и не могла это отрицать; но когда это высшее знание исчезло, его отрицание, которое соответствовало состоянию факта, было вскоре возведено в теорию, и именно отсюда проистекает вся современная философия.⁷