Обзор
Перейти к параграфу 1
Рене Генон начинает эту главу с различения двух радикально разных видов знания: сакральной (или традиционной) науки и профанной (или современной) науки. Он утверждает, что истинная наука никогда не отделена от метафизических принципов. Во всех традиционных цивилизациях знание образует органическое целое, где сакральное объемлет и направляет профанное. Современный мир разрушил это единство, объявив независимость от всякого высшего принципа.
Происхождение профанной науки он возводит к эпохе Возрождения, когда западные интеллектуалы начали отвергать интеллектуальный авторитет традиции. Они заменили созерцание вечных истин исследованием чувственного мира. Эта перемена была не прогрессом, но редукцией: знание было ограничено тем, что можно измерить, вычислить и проверить органами чувств. Это ограничение, подчёркивает он, произвольно. Нет никакого законного основания замыкать знание в материальном порядке, кроме предварительного решения отрицать всё, что находится за его пределами.
Современная наука, следовательно, не ложна во всех деталях, но она радикально неполна. Она накапливает факты о феноменальном мире, оставаясь в неведении относительно причин, сущностей и принципов. Он сравнивает её с человеком, который изучает тень, отбрасываемую лампой, игнорируя саму лампу. Чем больше современная наука специализируется, тем дальше она уходит от истинного понимания. Каждая дисциплина становится изолированным фрагментом, неспособным увидеть, как вещи связаны на более высоком уровне.
Центральная ошибка современной науки – её притязание быть единственной формой знания. Он называет это интеллектуальным империализмом. Отрицая существование сакральной науки, современная наука имплицитно отрицает реальность всего, что не может быть эмпирически проверено. Это ведёт к порочному кругу: метод определяет, что может быть познано, а то, что не может быть познано этим методом, объявляется несуществующим. Традиционная наука идёт в противоположном направлении: она начинается с принципов и затем нисходит к приложениям, тогда как современная наука начинается с феноменов и никогда не восходит к принципам.
Последствия этой инверсии серьёзны. Цивилизация, основанная исключительно на профанной науке, лишена всякой духовной ориентации. Она может производить техническую мощь, но не мудрость. Она может манипулировать материей, но не может понять человеческую душу. Столь прославляемые достижения современной науки – электричество, двигатели, промышленное производство – реальны на своём уровне, но этот уровень есть низшая степень реальности. Принимать это за высшее есть форма идолопоклонства.
Затем он рассматривает отношение между наукой и индивидом. Современная наука внутренне индивидуалистична, потому что она исходит из отделённого эго, мыслящего субъекта, и трактует универсальную истину как агрегацию субъективных перспектив. Традиционная наука, напротив, безлична и универсальна. Она берёт начало не в индивиде, но получается из цепи передачи, восходящей к изначальному откровению. Индивид в традиционной цивилизации есть сосуд, а не источник.
В главе также обсуждается роль интуиции. Истинное знание требует интеллектуальной интуиции – непосредственного, недискурсивного схватывания принципов. Современный рационализм отвергает интуицию как ненаучную, потому что она не может быть доказана логическим рассуждением. Но сама логика зависит от принципов, которые не могут быть доказаны логически. Отрицать интуицию – значит перепилить сук, на котором сидит разум.
Наконец, он резюмирует противоположность: сакральная наука есть познание абсолютного, обретаемое через соучастие в божественном интеллекте; профанная наука есть познание относительного, обретаемое через чувственное восприятие и дискурсивное рассуждение. Первая освобождает; вторая заточает дух в материальном мире. Современный человек, оставив сакральную науку, не знает, что он невежественен. Он принимает своё невежество за знание, а свои ограничения – за свободу. Кризис современного мира есть в конечном счёте кризис знания. Пока Запад не восстановит идею сакральной науки, никакая политическая или социальная реформа не сможет спасти его от его собственного беспорядка.